Главная / Вокруг нас / Смерть сладка: как писатели заглянули в бездну, вырастили цветы зла и попробовали на вкус мертвую плоть

Смерть сладка: как писатели заглянули в бездну, вырастили цветы зла и попробовали на вкус мертвую плоть

смерть сладка: как писатели заглянули в бездну, вырастили цветы зла и попробовали на вкус мертвую плоть пока чарлз дарвин не предположил, что появление человека есть результат эволюции, а не

Пока Чарлз Дарвин не предположил, что появление человека есть результат эволюции, а не божественного промысла, восхищение смертью и оправдание самоубийства приравнивались в европейской культуре к богохульству. Лишь к XX веку смерть начала терять свой сакральный статус — и не только из-за двух мировых войн, но и благодаря писателям, которые медленно приближались к границам бытия, чтобы посмотреть в глаза смерти. Почему западная литература пришла к принятию смерти и как это отразилось в реальной жизни

Дорогами смерти: от Древней Греции до Уильяма Шекспира

На протяжении большей части осознанного существования человечества — то есть с момента появления культуры, а затем и литературы — отношение к смерти (убийству и самоубийству в том числе) сильно варьировалось. Убийством во благо в разные времена считалось убийство соперника в бою, неверной жены, человека другой веры, дезертира и т. д. Темы самоубийства в былые времена касались реже, однако и без нее не обходилось: это действие считалось возможным в случаях, когда иного выхода у человека не было — скажем, если его взяли в плен или он был обесчещен.

Однако ни о каком удовольствии от убийства — или тем более самоубийства — речи не шло. Более того, убийство неправедное, то есть необоснованное, считалось тягчайшим грехом и не могло оправдаться ничем — ни смятением чувств, ни несправедливостью судьбы.

Сказать, что человек может получать наслаждение от уничтожения равного себе, ни у кого не поворачивался язык, даже когда речь шла о древнегреческих трагедиях. Так, в одном из самых страшных текстов дохристианской эпохи, «Медее» Еврипида, мы читаем воззвание хора к отверженной Язоном царице:

Подумай, как тебя примут
этот город и климат,
как на порог там ступишь,
если детей погубишь
Представь только этот ужас:
мертвых детишек в лужах
крови в сырой постели!
Раны на детском теле!
Я так и вижу их лица.
Пощади их, царица.
Ты — не детоубийца.
Да не падет на невинных,
Медея, твоя десница!

Перевод Иосифа Бродского, книга «Пейзаж с наводнением».

Царице никто не простил убийства детей, хотя автор и зрители, возможно, сочувствовали ей: понимая поступок, они сочувствовали Медее за кару, которую она впоследствии понесет, а понести наказание она обязана — как нарушительница человеческих и, главное, божественных устоев.

В Древней Греции любое неправедное пролитие крови было обращено даже не столько против людских законов, сколько против богов — это был вызов, брошенный им.

Средневековые люди почти не размышляли на тему «оправданных» убийств и смерти (убийства иноверцев не в счет — они фактически не считались за людей), зато в XVII веке человеческие страсти вновь достигают масштабов древнегреческих трагедий — и вместе с этим в культуру возвращаются рассуждения о кровопролитии. В первую очередь здесь вспоминаются пьесы Уильяма Шекспира, в которых убийства и страдания описаны с такой мощью, что этот ураган из крови и разложенной плоти просто завораживает читателя своей красотой — как бы парадоксально это ни звучало. У того же Шекспира мы видим вполне оправданное самоубийство: если вдуматься, то, что сделал Ромео, которому бесконечно сочувствует читатель, было страшным богохульством.

Черное зеркало романтизма

В XVIII веке любовь — на этот раз, не столь трагическая, как в «Ромео и Джульетте», а всего-навсего безответная — снова становится поводом для шумного литературного самоубийства, повлиявшего и на культуру, и на реальную жизнь. В 1774 году Иоганн Гете пишет одно из главных произведений столетия — свой знаменитый роман в письмах «Страдания юного Вертера». В нем юный герой совершает самоубийство из-за сущей ерунды (по меркам консервативных моралистов) — из-за того, что его возлюбленная «другому отдана»:

«Я написал твоему отцу и просил его позаботиться о моем прахе. На дальнем краю кладбища в сторону поля растут две липы. Под ними хочу я покоиться. Он сделает это по дружбе. Попроси его за меня. Я не собираюсь навязывать благочестивым христианам посмертное соседство злосчастного страдальца. Ах, мне хотелось, чтобы вы похоронили меня у дороги или в уединенной долине, чтобы священник и левит, благословясь, прошли мимо могильного камня, а самаритянин пролил над ним слезу».

Прощальная записка Вертера не только вызвала потоки слез у публики и целую волну самоубийств, но также и косвенное приятие самого акта отречения от жизни. Гете, к слову, оставил свой след в культуре Европы не только этим, но и, конечно, «Фаустом», в котором дал слово дьяволу, сделав Мефистофеля по-своему обаятельным. Впрочем, Гете был не одинок в своих обращениях к темной и мистической стороне жизни. Так, например, Новалис, его современник и ключевой представитель романтизма, написал в 1800 году трактат «Гимны к ночи», где заигрывал всё с теми же «непознанными», «древними» и «мифологическими» силами.

Интересно, что его заигрывания носили не только литературный, но и вполне реальный характер: знакомые Новалиса уверяли, что он был любителем отправиться ночью на кладбище, чтобы там, у могил, найти вдохновение для своих текстов.

Однако более всего поражает немецкий философ и поэт Жан Поль, который в романе «Зибенкэз» 1797–1798 годов допускает действительно невозможное — смерть Бога. За десятки лет до Фридриха Ницше в своем тексте он описывает сон героя, в котором Иисус Христос сообщает, что «Бога нет», — и это становится началом апокалипсиса, началом тотальных убийств на земле — планета с грохотом погружается в «кровавые реки».

Параллельно с изысканиями романтиков активно развивается готический роман с его ненавязчивой эстетизацией распада и ужаса — извечных спутников смерти. Основоположником жанра стал английский писатель Хорас Уолпол, написавший в 1764 году достаточно невинную по сегодняшним меркам книгу «Замок Отранто». Однако по-настоящему талантливо на людей начал наводить ужас другой англичанин — Сэмюэл Кольридж, создавший знаменитую «Поэму о старом моряке», где он одним из первых вызвал к жизни «ходячих мертвецов» и наполнил текст всевозможной потусторонней жутью:

Холодный пот с лица их льет,
Но тленье чуждо им,
И взгляд, каким они глядят,
Навек неотвратим.
Сирот проклятье с высоты
Свергает духа в ад;
Но, ах! Проклятье мертвых глаз
Ужасней во сто крат!
Семь дней и семь ночей пред ним
Я умереть был рад.

Одной из тех, кто также по-новому взглянул на саму природу смерти, стала Мэри Шелли. В романе «Франкенштейн, или Современный Прометей» она лихо предположила, что воскрешать из небытия — то есть быть творцом — может не только Бог, но и человек: правда, создать у людей получается только монстров, но сам факт утрачивания Господом монополии на дарование жизни был неожиданным.

Однако до кульминации романтического восхищения упадком и смертью литература дошла благодаря Эдгару Аллану По, тексты которого хоть и пугают читателей, но неизменно привлекают своим совершенством, красотой отчаяния и меланхоличным взглядом на жизнь. Пожалуй, еще никогда прежде литература так не воспевала и не восхищалась тем, что было противно самому содержанию жизни. В 1839 году в «Падении дома Ашеров» он пишет:

«Открывшееся мне зрелище — и самый дом, и усадьба, и однообразные окрестности — ничем не радовало глаз: угрюмые стены… безучастно и холодно глядящие окна… кое-где разросшийся камыш… белые мертвые стволы иссохших деревьев… от всего этого становилось невыразимо тяжко на душе, чувство это я могу сравнить лишь с тем, что испытывает, очнувшись от своих грез, курильщик опиума: с горечью возвращения к постылым будням, когда вновь спадает пелена, обнажая неприкрашенное уродство».

Мода на мертвечину как бунт

В 1883–1884 годах один из крупнейших авторов Франции своего времени, Поль Верлен, публикует цикл статей с названием «Проклятые поэты». В нескольких текстах он рассказывает о творческом пути и взглядах на литературу главных писателей-бунтарей эпохи, выступивших против буржуазной морали и добропорядочности. Помимо себя в список он включил собственного экс-любовника Артюра Рембо, который к тому времени перестал писать стихи, Стефана Малларме, который переживет всех «собратьев по цеху», и Тристана Корбьера. С легкой руки Верлена, термин «проклятые поэты» ушел в народ, объединив под своим именем ранних декадентов, в том числе — постфактум — литературоведы к этой когорте причислили и знаменитого скандалиста, провокатора и балагура Шарля Бодлера.

Скандальный сборник «Цветы зла» звезда французской поэзии впервые опубликовал в 1858 году — текст предваряется посвящением Теофилю Готье, одному из главных предшественников эстетизма и декадентства в литературе. Именно он ввел в литературу героев из высшего света, утонченных и изнеженных молодых людей, которые прожигали жизнь в бесконечных наслаждениях. Впрочем, ему было далеко до того же Бодлера, которого пресыщенность обыденной красотой по «темным путям» романтизма привела к восхищению «обратной стороной» жизни.

Поэт, расхаживавший по Парижу в розовом костюме, восторгался всем неестественным: чрезмерно загримированными старыми женщинами, денди, погрязшими во всяческих грехах, разлагающимися трупами на подмостках блистательной столицы.

Удивительно, но по части смака физиологических подробностей разложения его тексты можно сравнить разве что с работами Габриэль Витткоп, которая возьмется за перо лишь через сто лет — редкий провидческий дар француза. Так, в стихотворении «Падаль» он пишет:

Вы помните ли то, что видели мы летом
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы
Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.

<…>

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.
Все это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.

<…>

Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.
И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.
Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты — навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.

Одной из причин столь завороженного взгляда на распадающийся труп было то, что для Бодлера, как и для всех мыслителей того времени, особенно остро стоял вопрос конечности жизни: привыкшие к пресловутым запретным удовольствиям, представители богемы не особенно радовались перспективе умереть окончательно.

Их стремление к удовольствиям во многом было бунтом против Бога, в которого они все еще верили, но который, по их мнению, оставил мир, бросив человека на произвол судьбы.

Что в этой ситуации остается делать, кроме как постараться получить наслаждение от уродства и распада Неслучайно даже Венера оборачивается пугающей и бесформенной женщиной в одноименном тексте другого культового поэта, Артюра Рембо:

Из ржавой ванны, как из гроба жестяного,
Неторопливо появляется сперва
Вся напомаженная густо и ни слова
Не говорящая дурная голова.

И шея жирная за нею вслед, лопатки
Торчащие, затем короткая спина,
Ввысь устремившаяся бедер крутизна
И сало, чьи пласты образовали складки.

Чуть красноват хребет. Ужасную печать
На всем увидишь ты; начнешь и замечать
То, что под лупою лишь видеть можно ясно:

«Венера» выколото тушью на крестце…
Все тело движется, являя круп в конце,
Где язва ануса чудовищно прекрасна.

Смерть как долг художника

Отчасти именно чувством несправедливости миропорядка и хрупкости жизни и красоты была вызвана печальная участь Дориана Грея, о котором писал Оскар Уайльд, крупнейший деятель эстетизма в литературе. Герой его текста набирается такой смелости в борьбе с потусторонними силами, что даже бросается в конце концов на собственный портрет, надеясь, что сможет исправить хоть что-то в своем противостоянии с жизнью, но, конечно, шансов на победу у него не было — ну, а свернуть с саморазрушительного пути ему просто было не под силу: от чего еще получать удовольствие, если не от собственных грехов

Страх смерти, экзальтированная вера в Бога (или иные мистические силы, в том числе инфернальные) и любовь к запретным удовольствиям, ускорявшим путь в небытие, — всё это было теми ингредиентами, которые питали искусство декадентов и сторонников эстетизма.

Впрочем, боялись смерти не все, и Стефан Малларме, например, «с открытым забралом» был готов спуститься прямо в ад в стихотворении «Звонарь», устав от несовершенства жизни:

Это я! Среди ночи, стесненной желаньем,
Я напрасно звоню, Идеалы будя,
И трепещут бумажные ленты дождя,
И доносится голос глухим завываньем!
Но однажды все это наскучит и мне:
Я с веревкой на шее пойду к Сатане.

Пойти на смерть, по убеждению Оскара Уайльда, должен был любой подлинный творец, если такая необходимость появится — а она непременно появится, ведь настоящего искусства без чарующего гибельного отблеска не существует. Об этом, в частности, он писал в своей сказке про «Соловья и розу», где птица бросается на шипы, становясь в момент смерти образом в искусстве, — и обретает тем самым вечную жизнь. Оскар Уайльд, трагическая биография которого служит иллюстрацией описанной притчи, ловко ушел от декадентского противоречия между страхом смерти и стремлением к ней тем, что на место Бога он поставил Искусство (именно что с прописной буквы).

Так, в одном из эссе — «Перо, полотно и отрава» — рассуждая о жизни английского художника Томаса Гриффита Уэйнрайта, который, по версии следствия, убивал людей, чтобы потом создавать гениальные картины, писатель приходит к выводу, что всё случившиеся смерти вполне оправдываются красотой нарисованных полотен — и они, в отличие от смертных людей, точно будут жить вечно. Впрочем, не все противопоставляли Господу силу эстетики. Некоторые призывали на борьбу с ним полчища демонов, как сделал это в 1869 году граф де Лотреамон.

В «Песнях Мальдорора» — одном из самых провокационных текстов XIX века — главный герой вступает в прямое и открытое столкновение с Богом.

Вообще, Лотреамон — а на самом деле Изидор-Люсьен Дюкасс, взявший себе в качестве псевдонима имя основного персонажа из одноименного готического романа Эжена Сю — на редкость интересный автор. Он умер в полной безвестности, испугав своими текстами даже декадентов, однако посмертно пережил две вспышки славы. Первая пришлась на 1870–1880-е годы, когда его «Песни Мальдорора» были только опубликованы, и себе «на вооружение» их мощную поэтику взяли поэты-символисты, а второй раз — уже в XX столетии. Тогда поэтом восхитились писатели и художники-сюрреалисты — и действительно, его буйная фантазия, рождающая чудовищ (критики насчитывают до 180 разных монстров, придуманных Лотреамоном для своих «Песен»), не могла не очаровать Сальвадора Дали. Неслучайно гений сюрреализма даже создавал иллюстрации к стихам Дюкасса: думается, ему были по душе весьма необычные образы писателя, который, например, так описывал обычную жабу — «ее лик печален, как Вселенная, и прекрасен, как самоубийство».

Своего пика декадентское искусство в Европе достигло в 1880-х годах, когда во Франции был опубликован роман Жорис-Карла Гюисманса «Наоборот». Это подлинная библия литераторов того времени. В тексте рассказывается о жизни утонченного герцога Жана дез Эссента, который, возненавидев обывателей, удалился в свое имение предаваться утонченным наслаждениям.

Принимая опиум и гашиш, он обустраивает свое жилище по всем правилам моды, читает главных декадентских писателей и даже инкрустирует в панцирь живой черепахи драгоценные камни: бедняжка умерла, но зато хоть немного побыла подлинным совершенством.

Смерть сладка: как писатели заглянули в бездну, вырастили цветы зла и попробовали на вкус мертвую плоть

Смерть сладка: как писатели заглянули в бездну, вырастили цветы зла и попробовали на вкус мертвую плоть

Смерть сладка: как писатели заглянули в бездну, вырастили цветы зла и попробовали на вкус мертвую плоть

Смерть сладка: как писатели заглянули в бездну, вырастили цветы зла и попробовали на вкус мертвую плоть

Смерть сладка: как писатели заглянули в бездну, вырастили цветы зла и попробовали на вкус мертвую плоть

Читать еще:

Как в тюрьмах СССР «ломали» воров в законе

Всерьез за воров в законе взялись в середине 50-х годов в СССР, где на тот …

Добавить комментарий