«РУССКАЯ ДЕРЕВНЯ. Быт и нравы»

РУССКАЯ ДЕРЕВНЯ. Быт и нравы «Отношение к женщине в некоторых семьях было прямо варварское. Ругали жен, дочерей, выгоняли на мороз, били чем попало. Весь доход был в руках главы семьи. Женщина

«Отношение к женщине в некоторых семьях было прямо варварское. Ругали жен, дочерей, выгоняли на мороз, били чем попало. Весь доход был в руках главы семьи. Женщина без разрешения мужа пятака не могла использовать. Если она пойдет в магазин, муж точно подсчитает, сколько фунтов ей того-то, того-то купить, и денег даст в обрез. Прав у нее никаких не было, а работать заставляли больше. Если муж или сын пьяный вернется, прячется по чуланам да подвалам. Это больше было до 30-х годов. Приведу один пример. При строительстве дома, подымая бревно на сруб, женщина нечаянно упала на землю, ее придавило бревном. И муж, даже будучи в трезвом виде, начал ее, лежащую под бревном, избивать: пинать ногами и бить попавшей под руку палкой».
«Отец мой был суровый, неграмотный. К своей жене, моей матери, относился грубо. Суп сварит он свиньям выльет, ярушники испечет под порог сбросает. Закона на женщину не было, была рабыня, и все. Боялась мужа со взгляда». «А разве женщина одна многое может Чтоб хозяйством управлять, мужские руки нужны. Хорошие мужики и жен жалели. А вот, помню, был у нас сосед такой, Иваном звали, так он как пьяным напьется, так и избивал свою жену, а потом за ноги ее привязывал вниз головой. Как она бедная терпела все это И ведь ребятишек у них было восемь человек. Раньше женщины мужчин боялись, угнетенные были. Женщина и не хозяйка в доме была, всем муж руководил. Она знала только горшки, ухваты, детей рожать да за скотом смотреть. А уж позднее женщины волю себе таки взяли» «Однажды самосуд видела своими глазами, в детстве это было. Ну, может, лет 12 мне тогда было, а может, и того меньше. Украл один мариец у нашего соседа телку, зарезал в лесу. Потом это раскрыли, нашли шкуру. Так вот эту шкуру надели на него и стали бить чем попало. Вот такой был суд! И вели его по всей деревне. И по шкуре, и по вору черви ползли, так как шкура уже портиться стала. Все видели в деревне этот самосуд. Били вора очень сильно. Помню, он еле шел. Не знаю, выжил или нет Не помню. Но кражи это был редчайший случай. Жили спокойно, не боялись никого. Не думали о том, что кто-то может нарушить наш покой. Даже ночью не закрывались. А сейчас днем на запоре сидим». «Малашковские вообще-то часто воровали. Однажды хотели ограбить церкву. Прискакали на двух лошадях, не наши, хотели убить сторожа. Он смикитил, стал звонить, те и убежали. Малашковских тут не было, а к ним все равно придрались и их убили. Вилами, ножами прикололи двух баб и пять мужиков. Было тогда еще Временное правительство, и никакого суда не было, и им, убийцам, тоже ничего не было. Нельзя же так! Собаку убить и то страшно. А мужиков этих я хорошо тогда запомнила. Лошади у них тоже были очень хорошие, если попадешься им на дороге, ни за что не свернут. Все воровское у них распотрошили. Какое-то начальство потом все награбленное увезли, не знаю куда. Кто-то из наших вздумал организовать самосуд, вот их и убили. Дедко Никита ходил в деревню Малашки смотреть на убитых, а тяти дома не было, он куда-то уезжал».
«Отношение с женщиной было самое простое. Муж говорил своей жене ты, а она ему вы. Он называл ее баба, а она его по имени-отчеству. Когда он с ней заговаривал, она отвечала, когда он молчал, она не смела спрашивать. Жена своего мужа боялась, считала, что поставлен он над нею законом божеским. Мирному житью ее это не мешало. Грамоты мы не знали, учили грамоте, когда в колхоз вошли. Женщин-то в доме много было, семейно жили. Так свекровка-то у печи, а сноха и золовки поденно стряпали. А когда не стряпает, так прядет сидит. Никто без работы не оставался». «Мужики между собой дрались часто, если кто раздерется, вся деревня сбежится. Бывало, и до смерти забивали. Дрались еще деревня на деревню, но это уже страшнее было. Иногда мужики из одной деревни полностью другую сожгут. Тут уж бабьих слез не хватает. Кроме мужиков и молодежь сильно дралась. Какой праздник так раздерутся, все заборы сломают». «У меня тетка выходила замуж у Зубиных в деревню. Муж ее бил, запихал в печку и заложил дровами. Она как-то выкарабкалась оттуда. Пошла доить корову. Он с сарая сбросил сутунок ей в голову. Она у коровы и умерла. Никто не искался. Из Прокопья взяли молодушку тоже в нашу деревню, убили. Она и полгода у них не прожила, вот не полюбили, и все. А мастерица какая была, на всю деревню славилась. Когда ее убили, лесину выворотили из дому и под лесину положили, обратно задвинули. Раньше ведь женщин не считали за человеков».«В нашей семье не читали: газеты не было, книжек не читали. В 30-х-то годах мать уже умела читать. Мужики, бывало, на лавках сходились. Обычно мужики шли в одну избу, а бабы в другую. И жили-то больше слухами». «Боялись мы темноты, рано ложились спать. Сидели дома без огня, керосина не было. По деревне не ходили, мама нас не пускала не в чем было, да и работу дома сразу находили: пилить дрова и другую». «Некоторые очень привещали нищих, а некоторые нет. У нас мама часто их пускала переночевать на печку. Часто к нам приходили два брата Вася да Павлуша. А одна бабка Данилиха до чего втянулась сбирать, что потом уж и жили они хорошо, а она все равно шла сбирать так потом и застыла с котомкой зимой». «Помню такой случай. Зашел нищий и попросился ночевать. Бабушка накормила его и положила согреться на печку. Отдала ему отцовские рубаху, пиджак, портянки А на печке был прибран ситцевый отрез на платье кому-то из сестер, и он его украл. А узнали об этом, когда он ушел. Бабушка с мамой страшно горевали и долго вспоминали. Денег-то не было в доме. Платье нам шили только на Пасху из домотканого полотна». «Раненьшо в основном-то нищие были. Тады по деревне собирать ходили. Я тожо ходила, есть-ту нечё. Вот сидели на траве. Траву насобираешь, муки малехо положишь и хлеб печешь. Посидишь-посидишь на одной траве и пойдешь по деревне. Ходила с братьями младшими. Пореву-пореву, но иду, ести-ту ведь надо чёто. Собирали хлеб, картошку. Ой, ходило много собирать народу. Да которы эшо пройдут не по одной деревне. Раныио нишшые-ту здорово ходили. Так богаты-то и давали. Кусок хлеба да дадут. Они к нам хорошо относились, и мы к ним тожо хорошо относились». «Хвостали мужики баб своих. Нахвощет отец мать, вытолкнет на мороз, а мне ее жалко, хоть и не родная. А отец отойдет немного погодя Зови! А мать на печь залезет и не гукнет. Напротив нас дядя Сергей, как начнет, выгонит всю семью на улицу. Одну только дочь Маньку любил. А уж позднее совесть появилась у них, не смели уж бить баб-то своих». «Женщины в семье, конечно, были бесправны полностью покорялись мужу. У всех куча ребенков. У меня был дядя, так он, прямо сказать, издевался над своей женой. Однажды ехали мы из города: я, он с женой с базара. Дядя купил новые лапти и отдал жене, положи, говорит. Она оставила их на бревне, где мы сидели отдыхали. Он прекрасно видел, что она забыла положить их в телегу, но ничего ей не сказал. Отъехали километров восемь, он и спросил: Где лапти Жена поискала, конечно же, не нашла. Дядя ссадил ее с телеги и говорит: Иди пешком обратно и принеси! Жена ушла обратно на базар, зная, что домой вернуться без покупки нельзя, заняла денег у знакомых купила новые. Пришла обратно домой пешком. В тридцатые годы женщины стали ходить на собрания, учиться грамоте, стали более самостоятельные. С ними уже стали больше считаться». «Раньше слова говорили иначе. Однажды поехали в Полом с товаром. Есть захотели дорогой. Одна женщина и говорит: Доставай ярошник, другая мусник, а третья буханку. А я не могла понять, что они так называют хлеб. Раньше не было ни радио, ни телевизора и поэтому во всех волостях был свой акцент языка. У нас было много приходов, но люди встречались из разных волостей редко, и потому в каждой волости были свои слова. Раньше жизнь была оседлой». «Раньше мы жили плохо, материально-то. Ой, а сосед с соседкой встретятся наговориться не могут. Жили бедно, но гораздо веселее и дружно раньше жили. Все вместе работали, кто чего скажет смеемся до слез, никогда никаких ссор не было. А как жить стали богаче, стали завидовать друг дружке. Народ раньше-то лучше был». «Белый хлеб раньше как бы деликатес считался. Отец пришел с германской войны в 1918 году, привез каравай белого хлеба. Помню его, как сейчас, лежал на столе. А я у отца сидел на правом колене, сестренка на левом колене, держали мы по ломтю белого хлеба». «У детей от употребления большого количества хлеба, картошки, капусты, грибов животы были вздутыми, натянутыми, с посиневшими пупками. До семи лет дети не имели штанов, их заменяла длинная холщовая рубаха, и только зимой одевались в штаны, валенки или лапти. Все лето дети, да в большинстве и взрослые, ходили босиком. Болели мало. Если случалось заболеть, болезнь переносили спокойно. Никаких лекарств не имели, врачей не звали, морозов не боялись. Зимой к соседу многие бежали по деревне раздетые, босиком, радуясь своей лихости. Если же простуда иногда брала за горло, садили ребенка в русскую печь на смоченную ржаную солому, закрывая печь заслоном. Вместе с обильным потом выходила простуда, после чего было легко и весело». «А вот рассказ моей бабушки. Это было где-то в 1900 году. Из деревни Суханово убежала молодая жена от мужа от невыносимой жизни в новой семье к своим родителям на Высоково. За ней приехали муж и свекор. Катерина в слезы просит отца и мать не отдавать ее на муки, а отец сказал: Отдана замуж отрезанный ломоть, и теперь муж твой хозяин, я уже ничего не могу сделать. Привязали Катю за заплетки (косы) к телеге, сами сели на телегу и погнали лошадь. Как она бежала, как волоклась по дороге да как-то оторвалась у Ожегова и спряталась в овине. А они на деревню выехали, спохватились: Кати нет, заорали, забегали, нашли ее в овине, привели, снова хотели привязать. Но тут кузнец, уважаемый в деревне человек, сказал: Привязывать не сметь! Садите на телегу и везите как человека. Посадили и увезли. Так и жили. Умерла Катя молодая». «Питались, помню, очень плохо. Мясо ели раз в неделю. А больше все дак хлеб, молоко, яйца, картошку. Особо не искались, в голодный год как и травину всю приели. Как выжили-то Собака и то бы подохла!». «В праздничный день пьяный мужик Степка Лабазов плелся из кабака к своей избушке и, на беду, увидел среди гуляющих свою жену. Он схватил ее за ворот и приказал тут же раздеваться. Бабы и девки с визгом разбежались, а пьяные мужики хохотали в сторонке. Трое трезвых мужиков сгребли Степку, избили до потери сознания. После той порки он уехал в Сибирь и не возвратился. Что с ним стало, не знали даже члены семьи». «Женщины в 20-е годы в нашей семье были как бы отделены от мужской половины, им предназначался определенный круг обязанностей: уход за скотом, детьми, прясть пряжу, ткать новины, шить нижнюю одежду, стирать белье. Все остальное по хозяйству вел муж: пашня, посев, уборка в положенный срок, когда и что посеять, уход за состоянием избы, конюшни и вообще всего двора какую скотину нужно пустить на следующий год, например. Надо было сеять, кроме ржи и овса, обязательно лен, но почему-то лен у нас родился плохо. Одевать было трудно большую семью, а купить на базаре было трудно из-за высоких цен. Денег было в хозяйстве мало, прежде надо было что-то продать, чтобы купить одежду. Вплоть до самой Октябрьской революции, да и после нее сами плели лапти, и эта обувь была самой главной для всех крестьян». «Носить приходилось в основном самотканину. Не увидишь сейчас этой грубой рубашки и штанов, которые от соприкосновения с телом натирали его до корост, волдырей и превращались нередко в чирьи, чесотку». «Пряли сами, ткали сами, шили сами и было из чего. Шили польта, пиджаки, платья носили холщовые (ткали в клетку). Мужикам шили кальсоны, а женщина не носила штаны и моды не было или сообраза не хватало. Если и носил кто из баб штаны, дак смеялись над тем, пальцем тыкали. И взамуж выходили без штанов». «Хлеб жали мы вручную, ночью. Днем колос крошится, да и жарко. В три часа ночи бабы соберутся да на поле. А стерня колется. В баню придешь все ноги исколоты. Вот мы и носили поголешники. У чулков низ износится, обрежем его; да эти чулки и оденешь. И обуви никакой не надо, и солома уж так не колется». «У нас в семье было семь детей. Пять дочерей и два сына. Жили мы бедно. Одевались очень плохо. Ходили в самотканой одежде. Ткали лен и сами пряли. Старую одежду платили. Младшим приходилось донашивать обноски старших. И если приходилось одевать что-нибудь новое, что еще никто не носил, то считали это за большую радость. Приходилось и так: в бане вымоешься, с себя все выстираешь, за ночь высохнет, а утром снова все на себя одеваешь». «Раньше ведь сами не знакомились. Кого родители сосватают, с тем и будешь жить. После свадьбы редко ведь дочери к родителям-то вырваться удавалось в гости». «В деревне нужна была работница-рабыня. Женится парень осенью играли свадьбу. Девку брали даровую работницу. Через год родит она ребенка. Муж посмотрит: если девчонка рожу скривит, мальчик на руки возьмет. На девок надела не давали, вот девкам и не радовались». «На девятнадцатом году я вышла замуж. Он овдовел. Девчонка у него была в три годика. Я пришла жить к ему в деревню и прожила с ним четыре года. Тятенька его хорошо ко мне относился. Обучал, чего не умею. К примеру, хлеб сначала не умела хорошо пекчи. Когда он умер, свекровка стала злиться на меня, родня ее подстрекала: Голую взяли, по соседству в Чураковке богатая невеста есть, у ее сундуки набиты. Заставили мужа расходиться, хошь и не хотел он. Он не обижал меня, жалел. Придет, бывало, с работы и скажет: Бросай пряжу, айда отдыхать. Но не ослушался матери своей, почитал ее, боялся. Я услыхала как-то за дверью, что свекровка говорила мужу: Пошел в лес за дровами и заруби ее. Вот пошли мы с им в лес. Он все похаживает, елки рубит. Я и говорю: Гриш, а я знаю, что ты меня зарубить хочешь. Он отказываться стал, а я из лесу к матери своей убежала. Дочка моя Клава в ихнем доме осталась. Два года ей было. Мама и говорит: Давайте, пошолте с братом за Клавой! Я у ихнего дома в лужке притаилась, а брат за девкой зашел и забрал. С тех пор я одна без мужика и живу». «У моих родителей было четырнадцать детей, взрослых осталось только шестеро: три брата и три сестры. Мама меня родила в хлеву, у овец, на навозе. Сразу после родов пошла баню топить».«Внебрачных детей презирали, над ними жестоко смеялись, называя выблядками. Они были никто. Не считали их даже за людей, хотя они ничем не отличались от других, разве что этим »
Писатель, историк и этнограф Виктор Бердинский.

Источник

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *