У ПАВИЛЬОНА «ПИВО-ВОДЫ»

У ПАВИЛЬОНА ПИВО-ВОДЫ Не так давно наш замечательный автор Елена Шатрова публиковала пост памяти знаменитого поэта Глеба Горбовского. И этот текст является как бы его продолжением. Хочется

Не так давно наш замечательный автор Елена Шатрова публиковала пост памяти знаменитого поэта Глеба Горбовского. И этот текст является как бы его продолжением. Хочется несколько дополнить ее рассказ. Многие ли знают, что Глеб Горбовский является автором легендарных «У павильона Пиво-Воды» и «Фонариков»
ПРОШУ УЧЕСТЬ — СТАТЬЯ 2011 ГОДА (!!!).
Почему Бродский дал трешку автору песни «Фонарики»
Поэт Глеб Горбовский мог сочинить только одну песню и был бы уже знаменит. Это он автор бессмертных в России строк: «Когда фонарики качаются ночные// И темной улицей опасно вам ходить,// Я из пивной иду,// Я никого не жду,// Я никого уже не в силах полюбить…» После исполнения куплета «Сижу на нарах, как король на именинах» популярный ныне «Владимирский централ», как правило, нервно курит в сторонке.
Почитаемые в народе песни «У павильона Пиво-Воды стоял советский постовой» и «Ах вы груди мои, груди, носят женские вас люди» тоже сочинил он. 19 августа 1991-го Горбовский поглядел в окно и написал знаменитую частушку: «Что за странная страна,// Не поймешь какая// Выпил власть была одна,// Закусил другая!» Музыку на его стихи писали композиторы Соловьев-Седой, Пожлаков, Морозов и Колкер. Певцы Кикабидзе, Пьеха, Хиль, Захаров, Толкунова, Пахоменко, Дольский, Шуфутинский обязаны ему овациями на своих выступлениях. «Осень, осень, под тобой мое прозрачное крыло», «Папа, подари мне куклу», «Приходите ко мне ночевать» список длинный.
Сам Горбовский всегда был бессребреником. Символична легенда о том, как он просил трояк на водку у первого официального исполнителя песни «Фонарики» Сергея Гурзо. В начале 60-х Гурзо сыграл заключенного «Крестов» в фильме «Две жизни». По сюжету картины конвой выводит зэков из камер на прогулку, и один из них, спускаясь по лестнице, напевает на запоминающуюся мелодию два куплета «Фонариков». После выхода фильма на экраны Горбовский попросил у Гурзо трешку. И тот: отказал. А Иосиф Бродский, с которым Горбовский был знаком, поступил иначе. После смерти Бродского Горбовский написал стихотворение: «Помню, в дни его отъезда// Мне он выделил трояк,// Потому что я не бездарь,// Да и Бродский не дурак».
Несмотря на богемные знакомства, он жил затворником. Прошел через классические питерские коммуналки со всеми их прелестями. А стихи писал, абстрагируясь от мира. В процессе творчества Горбовский запирался в комнате и не подходил к телефону. В это время он «ничей», звонить и стучаться нет смысла. Разве что «по большим праздникам».
Мне повезло однажды я достучался. И спросил про историю с Гурзо.
Родом из народа
Он кивнул: «Помню, помню Гурзо. Талантливый актер, на съемках с лошади на поезд прыгал, был такой спортивный, а потом спился… А с трояком вышло так: шли мы по Невскому мимо Дома книги, я и друзья-поэты. Видим, на ступеньках Гурзо, я его узнал по фильму, который тогда показывали. А у нас денег не было ни копейки. Я подошел и вежливо говорю: «Мне бы насчет авторских…» «Каких авторских» «Стихи-то мои!» А он: «Я вас не знаю и не знаю, чьи стихи. Обратитесь к режиссеру. Я сам еще авторские не получил». Я не обиделся. Может, у него тогда и правда денег не было. А меня и сейчас в лицо мало кто знает. И стихи мои часто теряют автора, но в этом ничьего умысла нет. Однажды в Москве на поэтическом вечере я выступал вместе с Булатом Окуджавой. После мы ехали в одной машине, и он спросил: «Глеб, а это действительно ты написал Фонарики» А потом подарил мне стихи: «Зачем торопится в леса поэт Горбовский// Чтоб делать там с души своей наброски».
Его история похожа на тысячи историй детей войны. В июне 1941-го девятилетний Глеб стал беспризорником: мать посадила его в поезд на Московском вокзале, попросила пассажиров присмотреть за сыном и отправила к родственникам в Порхов, который вскоре взяли немцы. Четыре года будущий автор «Фонариков» бродяжил в оккупации, жил с уголовниками и шпаной, был неграмотным. Военное сиротское детство, Курляндский котел, детприемник, детдом, ремеслуха, исправительная колония для малолетних преступников в городе Маркс. Побег из колонии на поиски репрессированного отца. Одиссея сына «врага народа»…
Рассказывали, что следователь выбил его отцу глаз углом «Капитала» Карла Маркса, добиваясь, чтобы тот признался в убийстве Кагановича. Глеб Горбовский уточняет: «Глаз был стеклянный. Следователь приложил отца не углом, а плашмя, сверху, толстенным томом по голове. От удара протез выскочил из глазницы и покатился по полу. Отец потерял глаз во время боев в армии Тухачевского в Польше, будучи красноармейцем. Разрывная пуля. Прожил 92 года, несмотря на лагеря. Не пил и не курил. Старая вера. А Горбовские мы по названию деревни во время переселения предкам-староверам пришлось взять себе такую фамилию. Писарь спросил: «Где жили в последнее время» «В Горбово». «Ну, значит, Горбовские…»
Как и отец, он тоже стал долгожителем. «Хотя, признается Горбовский, жизнь вел далеко не благопристойную. Бывал и в местах отдаленных. Одна армия чего стоила считай штрафбат (за три года службы в стройбате Глеб Горбовский 200 с лишним суток отсидел на гауптвахте.). Но, наверное, хранила какая-то сила… В детстве я был шкодливый, любил повзрывать. На войне это просто. Несработавший фугас, лимонка с торчащей проволочкой мне обязательно надо было какой-нибудь взрыв устроить. Только чудом в живых и оставался. Летом ходил по немцам в госпитале: плеснут в миску супа, сунут хлеба. И попутно тащил боеприпасы. Прятал их в печке на госпитальной кухне, благо ее не топили. Лето прошло, похолодало. Однажды иду мимо, вижу немец-возчик затапливает печку. А там у меня лежал оцинкованный ящик с разрывными пулями и граната. Как начали эти патроны рваться! А граната не взорвалась… В другой раз скрутил проволокой в связку несколько гранат, привязал к взрывателям шнурок от своего вещмешка и дернул. Меня по этому шнурку и опознали. Потом немцы меня несколько раз к стенке ставили. Но так и не расстреляли…»
После войны он удачно сбежал из колонии: «Однажды начальство отобрало ребят по-крепче, нас посадили в полуторку и отправили на лесоповал пилить дрова на Заволжской возвышенности. Оттуда мы и ушли. Подперли охрану в землянке дубовым кряжем. Они начали палить в дверь, но та оказалась крепкой. Я стал пробираться в Питер через Москву, искал следы отца. В Москве почему-то не схватили, хотя шел босиком и в колонистских штанах, милиция, проводники у каждого вагона на Ленинградском вокзале. Но я их обманул пошел по путям и прыгнул в вагон на ходу».
«Фонарики» он написал в 53-м на Вологодчине. «Тогда я сочинил много похабных песен. Потом все их забыл, тетради с записями уничтожил. А «Фонарики» остались. Как и «У павильона «Пиво-Воды». Но это уже из 60-х. Я тогда жил в Питере на Васильевском острове, угол Малого проспекта и 9-й линии. Там на первом этаже был пивбар, а напротив часовенка. Стояла зима. Как-то вижу из пивной не спеша вышел милиционер и упал в сугроб. Упал, лежит: ему хорошо: Я пришел домой и написал: «У павильона Пиво-Воды// Лежал счастливый человек.// Он вышел родом из народу,// Ну, вышел и упал на снег»
«Я жить хотел, родная, без грязи и вина…»
Стать поэтом ему помог отец. «Когда я разыскал его на поселении в Заволжье, он был учителем в сельской школе. Он заставил меня учиться. Сочинять стихи я пытался с детства, но писать их серьезно начал только при отце. В отличие от него, мать не понимала меня. Собственно, они и помогли мне попасть в колонию мать с отчимом. Потом просили прощения. Когда я стал взрослым, мы уже жили душа в душу. И отчима я хоронил. Но мама все равно не принимала многое во мне. Молчала больше. Хотя мои сборники все сохраняла. Одно стихотворение, «Письмо из экспедиции», она не любила: «Нынче ночь сырая… Ночь как яма.// Напишите мне письмишко, мама.// Не ходите, мама, нынче в гости //Напишите, в синий ящик бросьте…// Сын у вас бродяга, невидимка,// Но и вы как призрачная дымка.// Напишите, разгоните тучи.// Нам обоим сразу будет лучше…» Хотя чего тут обижаться На эти стихи написал музыку Соловьев-Седой, когда уже был на излете».
А сам Горбовский написал о себе вот что: «Для музыкантов интересен,// Передвигаясь стороной,// Я написал немало песен,// Но не взлетело ни одной…// Их не штормило в дни былые// На телерадиоволне,// И лишь «Фонарики ночные»// Впотьмах блуждали по стране…// Да разобщенные народы// Тянули, будоража век…// «У павильона Пиво-Воды// Лежал довольный человек!»
У него было три жены три любви в жизни. Первая питерская поэтесса Лидия Гладкая, которая в студенчестве написала стихотворение с крамольными строками: «Аврора» устало скрипит у причала.// Мертвою зыбью ее укачало…» Шел 1957-й. Во дворе Горного института сожгли тираж самиздатовского сборника, где были два стихотворения Гладкой. Она уехала по распределению на Сахалин вместе с Горбовским. И до сих пор их связь не распалась: она и сейчас поддерживает его и называет про себя «божья дудка» (определение, которое дал самому себе любимый поэт Горбовского, Есенин). Она затеяла и осуществила издание сборника его стихов «Окаянная головушка» на свои деньги и сама стала его редактором.
«Со второй женой, Анютой Петровой, мы прожили всего три года, вспоминает Горбовский. Потом она эмигрировала с человеком по фамилии Уманский в Америку и там повесилась. Познакомились мы так: она явилась ко мне домой. Звонок в дверь: Я пришла, потому что услышала ваши стихи и песни. Назвала имена моих друзей художника Эдика Зеленина, поэта Олега Григорьева и сказала, что много слышала от них обо мне. Профессии как таковой у нее не было, училась на филфаке, потом отчислили. В Америке этот Уманский упрятал ее в дурдом. Она не буйная была, но ее мучили депрессии. Ей было уже наверно, лет 50, два сына-контрактника служили в американской армии. По уик-эндам ее отпускали из психушки домой, в один из таких выходных все и случилось. Когда она была еще жива, я оказался в Нью-Йорке и разыскивал ее. Ребята с Брайтона поэт Костя Кузьминский и его компания только развели руками. Через пять лет ее не стало».
Про третью жену, Светлану, и то, что сопутствовало их встрече, Горбовский рассказывает без купюр: «Мы познакомились в психушке на 15-й линии (в клинике неврозов имени Павлова.). Я там был по «этому делу» боролся с зеленым змием. До того перебывал почти во всех подобных заведениях Питера, и на Пряжке был. Неделю-две побуду, и, если веду себя соответственно, меня выписывают. На Пряжке жилось неплохо. Самая неважная психушка была на Обводном канале, угол Лиговки: кормили там жутко, больные ходили вечно голодные, корку кто не доел сразу хватают. И публика окружала тяжелая, с сильными расстройствами. Лучше всего было «у Павлова», настоящий санаторий: художники, писатели, люди творчества. И там же была Светлана. У нее тогда отца посадили. При Хрущеве раскулачивали людей, имеющих дом, дачу, ну, он и попался. Пришли с собаками, дали мужику пять лет. Светлану это потрясло. Интеллигентный человек, филолог, но начались неврозы, боялась в метро ездить.
И разошлись мы тоже из-за него, змия. Хотя при Светлане у меня был абсолютно «сухой» период в 19 лет и 8 месяцев. Не пил даже на приеме в нью-йоркской мэрии. А вернулся из загранпоездки и 19 августа 91-го «развязал». Некстати, конечно, возраст был уже не тот. Но все-таки: Горбовский читает: «Пронзал и свет и тьму.// Был даже в США.// А запил… почему// А треснула душа!..// Теперь я как во сне// В вине своей вины// Сплю глубоко на дне…// Зато какие сны!»
От этого брака у него осталась дочь тоже Светлана. А жена Светлана после «Павлова» еще три года боролась с зависимостью. И победила. А он «завязывал» снова и снова: «Ломки были ужасные. Лечили антабусом (препарат, вызывающий отвращение к спиртному. Труд-7), когда в Бехтеревке лежал с Виктором Конецким. Мы с ним были в палате космонавтов. Там наливают: кому 50 граммов, кому 70. А кого и маленькая не брала. А перед этим тебя пичкают антабусом. И идет ужасная реакция. На страх берут, короче. Сказали, после этого нельзя пить семь лет, а то умрешь. А я через месяц начал, и вроде ничего. Зато потом трижды от горячки едва оклемался…»
«И в карманах моих не найдут ни…»
О Горбовском ходят красочные легенды. Рассказывают, что его не раз обирали до нитки собутыльники уносили из комнаты в коммуналке даже мыло. Что однажды перед дембелем в армии он отказался колоть дрова по наряду, как того требовал офицер. Слово за слово Глеб схватил топор и, точно доведенный до предела зэк в повести Сергея Довлатова «Зона», в сердцах маханул топором отрубил себе палец. Однажды в тайге от участников поисковой экспедиции я услышал песню про собаку: «Переехало собаку колесом.// Слез не лили обязательных над псом.// Оттащили его за ногу в кювет.// Оттащили, поплевали и привет!» Утверждали, что стихи народные. «Это мои, кивает Горбовский. Дальше там так: И меня однажды за ногу возьмут. Не спасет, что я не лаю и обут,// Что, по слухам, я талантливый поэт.// Как собаку меня выбросят в кювет. Я их на Сахалине написал. А еще такие строки: Я умру поутру,// От родных далеко,// В нездоровом жару,// С голубым языком.// И в карманах моих// Не найдут ни копья.// Стану странным, как стих// недописанный, я. Только у меня было не найдут ни х…. Это уже потом стали петь и облагородили».
Он вспоминает: «Чего только со мной не было: и замерзал на улице, только ноги виднелись из сугроба, и в другие моменты был на грани. А однажды едва не попал под грузовик. Шел из парка Победы к себе домой. На переходе ни светофора, ничего. Врач, который меня курирует в поликлинике, в эту минуту проходила мимо. Рассказывает, «КамАЗ» затормозил на скорости впритык со мной. Шофер, говорит, был обомлевший. А я как шел, так и иду. Задумался: Только уже позже вспомнил две строки Веры Инбер: «Мы умрем. Но это потом, как-нибудь, в выходной день…» И так всю жизнь».
Я спросил: не было ли у него искушения стать официальным поэтом, как Евтушенко или Вознесенский Он пожал плечами: «Меня затаскивали в партию. Сам Федор Абрамов обещал дать рекомендацию. Но из-за коммунистов сидел отец восемь лет и четыре по рогам. А официальное признание: Я не искал его ни при том, ни при этом режиме:» И прочел стихи, которые написал в 90-е. «У русских другая походка,// Осанка: Мосты сожжены.// Мистически булькает водка// Из горлышка в горло страны.// В фаворе по-прежнему хамы,// А в трепетных душах тоска.// И службы в разверзшихся храмах// Похожи на съезды ЦК». «Бояр, как прежде, до хрена.// В газетах байки или басни. // Какая страшная страна! // Хотя и нет ее прекрасней».
Наше досье
Глеб Яковлевич Горбовский родился в Ленинграде в 1931 году. Мать поэта, Г.И. Горбовская (Суханова), была учительницей словесности. Бабушка, Агния Суханова (Даньщикова) первая детская писательница-коми. Отец, Яков Горбовский из старообрядческой семьи псковских крестьян, был репрессирован в 1937-м и провел 8 лет в Онеглаге на лесоповале. После войны 15-летний Глеб отыскал отца на поселении в Костромской области. В годы войны он оказался в оккупации. Позже работал взрывником в сейсмопартии на Сахалине, в поисковых экспедициях в Якутии. Автор многих сборников стихов и прозы. Член Русского ПЕН-центра, академик Академии российской словесности. Имеет троих детей. Живет в Санкт-Петербурге.
Максим Володин

У ПАВИЛЬОНА ПИВО-ВОДЫ Не так давно наш замечательный автор Елена Шатрова публиковала пост памяти знаменитого поэта Глеба Горбовского. И этот текст является как бы его продолжением. Хочется

У ПАВИЛЬОНА ПИВО-ВОДЫ Не так давно наш замечательный автор Елена Шатрова публиковала пост памяти знаменитого поэта Глеба Горбовского. И этот текст является как бы его продолжением. Хочется

Источник

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *