ИМЕНЕМ ПРОСВЕЩЕНИЯ. Часть 2

ИМЕНЕМ ПРОСВЕЩЕНИЯ. Часть 2 Но в итоге слушаний, аргументы обвинения были признаны убедительными, а доводы защиты отвергнуты. Мелочь, кроме скончавшихся по ходу следствия «относительно

Но в итоге слушаний, аргументы обвинения были признаны убедительными, а доводы защиты отвергнуты. Мелочь, кроме скончавшихся по ходу следствия «относительно естественной» смертью, сослали на на каторгу. Все Тавора, общим числом 36 человек из 39 (кроме тех самых «двух знатых дам» и понятно, почему доньи Терезы, вообще выведенной за скобки «в связи с помешательством»), были приговорены к лишению титулов и смертной казни с конфискацией имущества в пользу короны.
«Главарям, покаявшимся явно и чистосердечно» определили колесование с предварительным, в виде «особой милости», удушением гарротой. «Исполнителю» Алвареш Феррейра предстояло копчение на медленном огне; «подстрекателю», падре Малагрида «простое сожжение», притом, кстати, что костер, как вид казни незадолго до того был отменен самим Карвалью, как «противный природе человека».
Четверым «особо злостным и нераскаявшимся» — старому маркизу, его супруге и их младшему сыну, а также герцогу Авейру, чье раскаяние было признано «вынужденным, а не от чистого сердца», — милости не оказали, осудив на колесование без поблажек.
Всем остальным выписали «обычное удушение».
Правда, король, после долгих, с плачем и ползанием на коленях просьб королевы Марианны и наследницы престола принцессы Марии, хотя и не без колебаний, решился пойти против воли министра. Смертную казнь заменили пожизненным заключением (мужчин, включая детей, на каторгу, женщин и девочек в монастырь) всем «негодяям второй и третьей степени» и даже одной из «первостепенных», — графине Алорна, лучшей, с детских лет подруге любимой дочери, тем паче, что графиня была на сносях и задолго до покушения уединилась в имении. В самый последний момент, видимо, вспомнив прошлое, его величество, выдержав скандал с главой правительства, облегчил участь и донье Леонор, «главе и душе козней», на суде, в связи с «невиданным упорством в злодействе», даже не получившей право высказаться; жуткую казнь ей «добросердечно заменили» отсечением головы.
Впрочем, Карвалью сумел отыграться. Мало того, что казнь, состоявшаяся спустя несколько часов после вынесения приговора, — опять-таки, вопреки закону, дававшему приговоренным право на апелляцию, — была, по свидетельству современников, «столь жестока, что о подобном в Португалии и даже Испании не слыхивали со времен мавров». Её сценарий, написанный лично министром сохранился. На трех листах подробнейше, в деталях расписывалось, в какой очередности выводить приговоренных на эшафот, как и что им показывать и в каких выражениях рассказывать об участи, ожидающей их близких. Более того, указывалось, кому из осужденных на «удушение до колесования» следует наладить гарроту таким образом, чтобы они все-таки умерли не от асфиксии, а успели еще напоследок почувствовать, как это больно, когда тебе ломают кости. Короче говоря, министр предусмотрел все, — и 13 января 1759 года на поле Белен близ столицы, от рассвета до шести часов пополудни с небольшим перерывом, все, от первого до последнего, пункты этой инструкции были выполнены досконально. До такой степени, что один из бригады палачей сошел с ума в процессе исполнения приговора, а еще один через два дня покончил с собой, бросившись в воды Тежу.
При этом, по требованию Карвалью процедуру от начала до конца, несмотря на приступы тошноты, наблюдал король, пытавшийся от неприятного зрелища уклониться, королева, наследная принцесса (в процессе казни четырежды падавшая в обморок) и весь двор. К слову сказать, сэры и пэры, заранее предупрежденные, что любые проявления сочувствия к друзьям и родичам будут рассматриваться, как свидетельство соучастия в заговоре, были вынуждены по знаку министра аплодировать палачам в наиболее захватывающие моменты действа. По окончании мероприятия, эшафот сожгли, а землю, где он стоял, густо-густо посыпали солью, дабы там во веки веков ничего не росло.
«Итак, мой добрый друг, — написал Карвалью на следующий день Вольтеру, — все кончено. В Лиссабоне ходят слухи, что я мстил преступникам за былые обиды. Если такая молва дойдет и до Вас, знайте, что крупица правды в этом есть, я не тот человек, который легко прощает оскорбление пренебрежением. Но, надеюсь, Вы поймете: главное, что подвигло меня довести дело до конца, заключается в том, что отныне торжеству Добродетели уже ничто не мешает. Враги Просвещения получили урок, который не скоро забудут».
Подробности этого дела в сегодняшней Португалии, где имя «великого реформатора» почитается едва ли не религиозным трепетом, вспоминать не любят. Историкам, конечно, изучать нюансы не запрещено, но в школьных программах и в общественном мнении сюжет излагается в том духе, что дыма без огня не бывает, поскольку такой гуманист, как Карвалью никогда не опустился бы до такой жестокости без крайней, полностью доказанной необходимости.
О чем шептались в Лиссабоне тогда, неведомо, но урок, о котором писал граф Оэйруш (таким титулом был награжден министр за успехи в раскрытии «ужасного заговора»), общественность усвоила. После 13 января 1759 года против воли Карвалью никто и пикнуть не осмеливался. Власть его стала абсолютной, королевские милости проливались рекой, вплоть до дарования ему в 1770-м высшего для не родственника короля титула маркиза и города Помбал в полное и неограниченное управление.
В общем, вполне по заслугам. Конфискация колоссальных владений клана Тавора, а вскоре и земель, принадлежавших Ордену сердца Иисуса (все иезуиты были высланы из страны), позволила, — после награждения «добродетельных подданных, способствовавших изобличению ужасных злодеев», — крепко пополнить королевскую казну, что, в свою очередь, сделало возможным проведение многих полезных государственных программ.
Более того, жесткие и всегда разумные действия Помбала (именно под этим именем Карвалью в конце концов вошел в историю), в итоге привели к уникальному для Европы результату: довольно отсталое католическое государство превратилось в буржуазное без, казалось бы, неизбежных религиозных реформаций и гражданских войн. Духовенство перестало претендовать на особую роль, в стране появилось и быстро прижилось светское образование, безболезненно прошла и конфискация церковных земель. Редкие вспышки недовольства подавлялись легко, практически, играючи поддерживать мятежников люди, даже ненавидевшие первого министра всей душой, боялись.
Иное дело, что ненавидевших было много. Больше, чем следовало бы иметь разумному человеку, вся власть которого основана исключительно на абсолютном, практически рабском подчинении его воле правящего монарха. Возможно, маркиза, как писал он много позже, «ободряло то соображение, что сердечные колики, столь жестоко мучащие меня, не позволят мне пережить обожаемого короля», но Провидение, в которое Помбал, похоже, не верил, распорядилось иначе.
В феврале 1777 года Жозе I, в отличие от своего министра, никогда и ничем не болевший, скоропостижно скончался.
Первым же приказом новой королевы, Марии, стало распоряжение (уже много лет, как заготовленное) об отмене (впервые в Западной Европе) смертной казни за все преступления, «кроме измены в военное время и особых злодейств, но не иначе как по прямому позволению монарха». Вторым указ об освобождении политических заключенных.
Третьим — о немедленном увольнении маркиза, при одном имени которого ей становилось дурно.
Было объявлено о создании специальной «жунты справедливости», куда следовало обращаться всем, имеющим претензии к бывшему главе правительства или знающим хоть что-то о его неблаговидных делах, причем, проявляя утонченность, достойную самого Помбала, под арест королева старика не взяла, запретив, однако, покидать территорию Португалии (что он собирался сделать) и приставив охрану, чтобы не сбежал.
Официально считалось, что запрет будет снят, если «жунта» придет в выводу, что в действиях отставного диктатора не было «лицемерия, своекорыстия и мстительности», однако всем все было ясно.
Да и факты наружу полезли интересные. Обвинения в казнокрадстве, правда, не подтвердились, но было выяснено и доказано, что министр содержал и хорошо оплачивал целый штат лжесвидетелей, показывавших под присягой то, что он им приказывал. Помимо этого, он щедро награждал судей за принятие нужных решений, а главное, нарезал многочисленным племянникам поместья из бывших земель Тавора, оформив это как вознаграждение за «важную помощь в раскрытии заговора». Да и сам неплохо поживился, изъяв из конфискованного имущества шикарную коллекцию живописи, до которой был большой охотник, повелев исключить картины из описи, указав, что они «исчезли неизвестно куда».
В октябре 1779 года маркиз был взят под стражу, признал обоснованность всех обвинений и 230 лет назад, 30 января следующего года был приговорен (тут как раз пригодилась оговорка насчет «особых злодейств») к смертной казни, как гласил вердикт суда, «не более жестокой, чем казнь маркиза де Тавора и герцога Авейру». После чего, как сообщают мемуаристы, разыгралась совершенно омерзительная сцена. Выслушав приговор, бывший министр, к изумлению публики, вскочил с кресла, рухнул на колени и пополз через зал к возвышению, где восседала Мария, взывая о милосердии. «Парик при этом сполз с его седой головы, — вспоминает некто Пиреш, юрист, — ужасно искаженное лицо покрылось испариной, лазурные панталоны осквернило мерзкое темное пятно от паха до колен, но более всего потрясла присутствовавших мольба о пощаде во имя человечности и именем не казненных с согласия его светлости младших членов семейства Тавора».
Вид до полусмерти перепуганного старика, всегда напыщенного и чопорного, шокировал всех. Королева, резко поднявшись, покинула зал еще до того, как обезумевший маркиз успел доползти до возвышения, и спустя какое-то время через фрейлину сообщила свою волю: подсудимый, «заслуживший тысячу самых страшных смертей, пусть получит полное наказание в Аду». В суетном же мире ему предписывалось встретиться с вышедшей из обители графиней Алорна и другими выжившими членами клана Тавора и «смиренно выслушать все, что они скажут», а затем навсегда покинуть столицу и под страхом «тысячи смертей» не приближаться к королеве ближе, чем на 20 миль.
Это указание впредь исполнялось неукоснительно; если Марии доводилось, путешествуя, проезжать мимо владений экс-министра, заранее посланные солдаты вывозили старика из дома на предписанное расстояние. На имя его был наложен запрет: по свидетельству очевидцев, даже много позже, когда министра давно уже не было на свете, одно упоминание его имени вызывало у королевы, «всегда милой и доброжелательной», приступы дикого, долго не проходящего гнева.
Впрочем, это маркиза, судя по всему, беспокоило мало.
Оказавшись в имении, он «некоторое время болел, но оправился и жил в покое, утешая себя книгами, услаждая перепиской и развлекая охотой», еще более двух лет, до 15 мая 1782 года, когда «в полном рассудке, исповедовавшись и причастившись» отдал душу Богу. Прах его, согласно указу из Лиссабона, был предан земле на сельском кладбище, а позже, уже после смерти Марии, перенесен в Ажуда и захоронен в церкви, рядом с надгробиями аристократов, казненных по делу Тавора.
В знак, кстати, «прощения и примирения».

ИМЕНЕМ ПРОСВЕЩЕНИЯ. Часть 2 Но в итоге слушаний, аргументы обвинения были признаны убедительными, а доводы защиты отвергнуты. Мелочь, кроме скончавшихся по ходу следствия «относительно

ИМЕНЕМ ПРОСВЕЩЕНИЯ. Часть 2 Но в итоге слушаний, аргументы обвинения были признаны убедительными, а доводы защиты отвергнуты. Мелочь, кроме скончавшихся по ходу следствия «относительно

ИМЕНЕМ ПРОСВЕЩЕНИЯ. Часть 2 Но в итоге слушаний, аргументы обвинения были признаны убедительными, а доводы защиты отвергнуты. Мелочь, кроме скончавшихся по ходу следствия «относительно

ИМЕНЕМ ПРОСВЕЩЕНИЯ. Часть 2 Но в итоге слушаний, аргументы обвинения были признаны убедительными, а доводы защиты отвергнуты. Мелочь, кроме скончавшихся по ходу следствия «относительно

ИМЕНЕМ ПРОСВЕЩЕНИЯ. Часть 2 Но в итоге слушаний, аргументы обвинения были признаны убедительными, а доводы защиты отвергнуты. Мелочь, кроме скончавшихся по ходу следствия «относительно

Источник

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *