Портрет четы Арнольфини

 

Портрет четы Арнольфини Автограф во фламандском интерьере: здесь был Ян ван Эйк. Невозможно пройти мимо мощной краеугольной глыбы Яна ван Эйка, придворного живописца герцога Филиппа Доброго. Об

Автограф во фламандском интерьере: здесь был Ян ван Эйк.
Невозможно пройти мимо мощной краеугольной глыбы Яна ван Эйка, придворного живописца герцога Филиппа Доброго. Об именитом фламандце говорят, как о зачинателе Северного Возрождения, изобретателе масляных красок и тайном поклоннике хитрых оптических приспособлений, позволяющих передавать окружающий мир с завидной точностью и детализацией. И авторе первого в Европе парного портрета, нередко вспоминая при этом сходство одного из его персонажей с известным политическим деятелем. Не забывая и о таинственном старшем братце Губерте, бесследно сгинувшем в потоке временных лет. От которого осталась одна полустёртая надпись на раме Гентского полиптиха (алтаря), главного шедевра всего западноевропейского мира. До самой своей смерти Ян честно трудился во славу могущественной Бургундии, снискав почёт и уважение художественными, научными и дипломатическими талантами.
Но кто вспомнит сейчас то грозное герцогство, объединившее тучные города Фландрии и Брабанта Чьё громкое название созвучно ныне лишь риторическому вопросу: а не испить ли нам бургундского Кто назовёт те славные имена, будь то Филипп Храбрый, Жан Бесстрашный, Филипп Добрый и Карл Смелый Отчаянные рубаки, падкие до женского пола, любители рыцарских турниров и модных аксессуаров, бургундские Валуа правили всего 4 поколения, оборвав свой род в битве под Нанси. Они сражались, когда это было удобно, скупали соседние земли, если это было выгодно, плели бесконечные кружева вокруг французского престола, но большую часть Нидерландов заполучили банально по наследству.
Внутри семейства давно зрели интриги: помня предательство кузенов Орлеанских, Филипп Добрый тяготел к Туманному Альбиону. В 1430 году он увековечил себя, выдав англичанам отважную Жанну д’Арк, будущий сакральный символ Франции. В том же году бургундский герцог основал престижный орден Золотого Руна, по случаю бракосочетания с Изабеллой Португальской, впервые узрев её нежный лик в чудных красках Яна ван Эйка.
Краски фламандского мастера и впрямь завораживали. Говорят, впервые покрыв традиционную «яичную» темперу самодельным лаком, он выставил готовую доску на солнце, где та благополучно треснула. Углубившись в «алхимию и сухую перегонку» пытливый Ян создал не только сохнущий в тени «суперлак», на основе льняного и орехового масел, но и обнаружил чудесное свойство масла смешиваться с красками. Новый продукт лучше ложился под кистью, позволял наносить тончайшие прозрачные слои (лессировки) на ещё влажную поверхность и, высыхая, приобретал приятный глазу блеск и глубину. Не говоря о повышенной износостойкости и водонепроницаемости. Картины маслом произвели фурор на художественном рынке, и в Брюгге (где тогда обреталось юное дарование) потекли толпы желающих приобщиться. Включая жителей далёкой «страны циклопов и вечно пылающей Этны». Такую версию внедрения масляной живописи рисуют и Джорджо Вазари, и Карел ван Малдер в своих исторических записках. Есть только одно но: красящие вещества на основе растительных масел были известны на планете с незапамятных времён, Ян ван Эйк не открыл Америку! Но то, что с его подачи масляные краски украсили эпоху Ренессанса, не вызывает сомнений.
Возникает дилемма: считать ван Эйка полноправным участником процесса Северного Возрождения или лишь предвестником новой культурной парадигмы, зреющей на закате Средневековья. Попытки чёткого водораздела двух пограничных эпох постоянно терпят крах: и в готике, и в раннем Возрождении можно найти черты, присущие друг другу. Ректор Лейденского университета профессор Йохан Хейзинга заявляет однозначно: ван Эйк ничего общего с Ренессансом не имеет. Всё его творчество проникнуто привычным религиозным духом Средневековья.
Идентификацию усложняют отличия более позднего Северного Возрождения от итальянского Реннесанса. В готические времена Яна ван Эйка на Аппенинском полуострове уже вовсю цвело Кватроченто, воспевающее красоту тела и силу духа. Северная Европа (куда странным образом затесались Франция и Бургундия) пошла другим путём, ступив на скользкую дорожку религиозного обновления. Явив миру Реформацию своих потускневших церковных идеалов. И можно было бы полностью согласиться с уважаемым профессором Хейзинга, по поводу дремучей средневековости Яна ван Ейка, когда б не наш «Портрет четы Арнольфини».
1434 год выдался удачным для Бургундии, Изабелла наконецто родила здорового мальчишку. Герцог Филипп, женатый уже третьим браком, будучи отцом доброго десятка крепких внебрачных «спиногрызов», всетаки дождался официального наследника. Дела у ван Эйка идут отлично: он в большом фаворе и тоже ждёт прибавления семейства. Завершив огромный складень для Гентской церкви Иоанна Крестителя, главную работу своей жизни, 40летний художник пишет череду привычных мадонн, среди которых затесался и неожиданный мужской портрет. Светские сюжеты всё ещё немалая редкость, но спрос на них неуклонно растёт, и Ян задумывает невиданное доселе двойное изображение супружеской пары. Так называемый «Портрет четы Арнольфини» первый среди картин подобного рода в Европе. Почему «так называемый» Да потому что споры об изображённых на доске мужчине и женщине не умолкают до сих пор.
Есть занимательная версия, что никаких Арнольфини там нет и в помине, а хитроумный Ян ван Эйк нарисовал самого себя об руку с любимой женой Маргарет. Как раз накануне её благополучного разрешения первым ребёнком летом 1434 года (кстати, крёстным отцом стал Филипп Добрый). Современная медицина подтверждает: женщина на картине беременна, это не особенности сложения или пышного туалета. Фигурка Святой Маргариты, покровительницы рожениц и тёзка супруги художника, как бы намекает о том же. Да и мужчина, разве похож он на жгучего итальянца Интригу усиливает необычный латинский автограф мастера: «Ян ван Эйк был здесь». Взамен привычного «Ян ван Эйк сделал». Хотя, возможно, он и есть та загадочная синяя тень в отражении сферического зеркала. За версию автопортрета выступал и советский антрополог Герасимов автор одноимённого метода реконструкции: дескать, облик мадам Арнольфини копия известного портрета Маргарет ван Эйк. Замечательная логическая конструкция рушится об оригинальное изображение Джованни Арнольфини того же периода, сходство очевидно.
Остальные варианты догадок менее интересны и касаются, в основном, супружеского статуса моделей: изображены ли они до свадьбы, в момент или уже после. Собственно, разница для большинства из нас небольшая.
История старинной фламандской доски, хоть и не столь драматична, как у Гентского алтаря, но вполне достойна внимания. Впервые фамилия могущественных купцов и банкиров Арнольфини всплыла в инвентаризационных описях коллекции Габсбургов, к которым картина попала в XVI веке. В дальнейшем её переправили в Испанию, где она поразила всех, включая Диего Веласкеса (творчески переработавшего идею с зеркалом в знаменитых «Менинах»), и долгое время услаждала взоры мадридского двора. Пока отступавшие войска Жозефа Бонапарта (уже в 1813 году) не сподобились вывезти её среди прочих сокровищ испанской короны во Францию. По пути, в землях басков, обоз с картинами отбили драгуны герцога Веллингтона, положив трофейные полотна в основу будущей коллекции своего патрона. Сам «Портрет четы Арнольфини» объявился в Лондоне несколько позже, в 1816 году. Его новый владелец, британский офицер Джеймс Хей, вдохновенно рассказывал о случайной находке на французском постоялом дворе, однако лично поучаствовал во всей Пиренейской кампании. С тех пор изображение степенного бургундского семейства (скромным размером 82 на 60 см) украшает национальную галерею столицы Соединенного Королевства.
Там её и усмотрел известный английский художник Дэвид Хокни, напару с физикомоптиком Чарльзом М. Фалько решивший развенчать хвалёный миф европейского реализма, начиная с эпохи Ренессанса. Амбициозная парочка утверждала: большинство старых мастеров использовали кучу вспомогательных приспособлений (камерыобскура, камерылюциды и сферические зеркала), ловко обводя контуры полученных проекций и прописывая готовые световые эффекты. Досталось и «чете Арнольфини»: сферическое зеркало «неопровержимой» уликой красуется в центре композиции. Была большая научная «буча», противники аргументированно рыли копытом, но стороны остались при своём, и тема постепенно заглохла. Справедливости ради, разглядывая местами пугающе «фотографические» работы, поневоле приходят мысли об оптических ухищрениях.
В сухом остатке мы имеем чудесный светский парный портрет аля Ренессанс, до краёв заполненный старомодными готическими цитатами. Все эти маленькие ручки, ножки, тщедушные тельца на фоне крупных голов и теологических экзерсисов ничуть не умаляют художественных достоинств и нового взгляда на реальность. «Лучший живописец нашего века» написал о Яне ван Эйке в 1456 году историк Барталомео Фацио. По прошествию пяти с половиной столетий с этим сложно не согласиться.
P.S. Картин Яна ван Эйка в России сейчас нет. Единственную, пополняя бюджет, продали в 1930 в составе других эрмитажных шедевров.
Герцогство Бургундия,
1434г.
© d3·ru

Источник

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *