Жил человек Короткий рассказ.

Жил человек Короткий рассказ. Вот как бывает Вчера видел человека, обедал с ним по соседству, потом курили в курилке У него больное сердце, ему тоже не надо бы курить, но русский человек как-то

Вот как бывает Вчера видел человека, обедал с ним по соседству, потом курили в курилке У него больное сердце, ему тоже не надо бы курить, но русский человек как-то странно воспринимает эти советы врачей насчет курева: слушает, соглашается, что да, не надо бы И спокойно курит. Мы про это курево много толкуем в курилке иронизируем.
Не пей, не кури, насмешливо говорит какой-нибудь закоренелый язвенник, а чего же тогда остается
Тут чуть не хором все:
По одной доске ходи на цыпочках!
Смоли да к стенке станови.
А если я вот с таких вот лет втянулся в эту гадость Куда я теперь без этого
Наговоримся так, накуримся всласть, и пойдут разговоры в сторону от курева, в жизнь вообще: разные случаи вспоминаются, разные смешные истории А иногда и не смешные. Один былсухонький, голубоглазый, все покашливал А покашливал очень нехорошо: мелко, часто вроде прокашляется, а в горле все посвистывает, все что-то там мешает ему, и никак он не может вздохнуть глубоко и вольно. Когда он так покашливал, на него с сочувствием поглядывали, но старались, чтобы он не заметил этого сочувствия он не нуждался в нем. Один раз он отматерил какого-то в полосатой шелковой пижаме. Тот вылетел с сострадательным поучением:
Вам бы не надо курить-то
А чего мне надо спросил тот, глядя серьезно на полосатого.
Ну, как Не знаю, чего надо, но курить
Не знаешь, тогда не вякай, просто сказал больной человек с синими глазами.
А то много вас с советами и он еще сказал полосатому несколько разных слов выругался, но ругался беззлобно, не грязно получилось больше, что он всю жизнь свою целиком отматерил за все, и за то, что под конец пришлось еще сидеть и вот так «кафыркать» и терпеливо ждать. Но он же и понимал, что жизнь его, судьба, что ли, это нечто отдельное от него, чем он управлять не может, поэтому злиться тут бессмысленно, и он не злился. Он рассказал, например:
Пришел с войны, из госпиталя, тут никого: мать померла в войну, так, брата убило, отец еще до войны помер. А домишко, какой был, сломали: какую-то площадку надо было оборудовать для обороны под Москвой здесь Так А я на костылях одна нога по земле волокется. Нанялся лед на реке рубить. Костыли так вот зажму под мышки, ногу эту неподвижную назад, чтоб по ей топором не тяпнуть, упру костыли в ямки, наклонюсь и долбаю, пока в глазах не потемнеет. А потом сижа: костыли под зад, чтоб ко льду не примерзнутьи тоже А жил у сторожихи одной, у старушки. У ей у самой-то с тамбур жилья, но уж куда тут деваться. На полу спал, из двери по полу холод тянет. Маленько сосну с вечера, а часа в три просыпаюсь от холода, иду забор потихоньку тревожить: доски три оторву и в камелек. А она, сторожиха-та так: глянет выйдет и снова к себе. Один раз проснулся её нету. Я оделся и покостылял к забору Только оторвал одну доску, слышу бах! Аж щепки полетели от забора у меня над головой дробью саданула рассказывая это, синеглазый все покашливал, и это делало рассказ его жутким. А тут он, как дошел до этого места, когда бабка шарахнула в него сослепу, тут он засмеялся хотел, чтоб это выглядело забавно, и мы бы тоже посмеялись.
Но засмеялся и закашлялся, и так, покашливая и посмеиваясь, досказал:
Я кричу: Глебовна, ить я это! Ну, услышала голос, узнала Чуток бы пониже взяла, аккурат бы в голову угодила. Я, говорит, думала: лезет кто. А чего там брать! Эти заводы демонтировали и свозили, и валили пока в кучу железо
Ну да, у ней же инструкция!
Конечно. Стрелять еще умела!
Она боевая была старуха, продолжал синеглазый весело, довольный, что заинтересовал своим рассказом; он вовсе не жаловался.Много мне порассказывала ночами, пока, бывало, у камелька-то сидим. А уж к весне мне общежитие дали легче стало.
Ну, и нога, наверно, стала подживать.
Ногу я еще года полтора после этого Главно, болеть не болит, а двигать ей не могу.
Это многие тогда так, года по три с костылями ходили.
Да
Накануне он мне рассказал анекдот. Он любил слушать анекдоты, смеялся потихоньку, когда в курилке рассказывали, но сам, я не слышал, чтоб рассказывал всем. А тут мы ждали очередь к телефону, он меня притиснул в уголок и торопливо, неумело рассказал:
Ворона достала сыр, так, села на ветку и хочет уже его это клевать. Тут лиса: спой. А ворона ей: а ху-ху не хо-хо Зажала сыр под крыло и говорит: теперь давай потолкуем. Тогда лиса
Тут подошла его очередь звонить.
Вам, сказали ему.
Он скоренько сунул монетку в узкий ротик телефона-автомата и стал набирать номер. Он еще машинально улыбался, думая, наверно, о вороне, которая натянула нос хитрой лисе.
А потом я звонил Я говорил, а краем глаза видел синеглазого: он ждал меня, чтобы досказать анекдот. Смотрел на меня и заранее опять улыбался своими невыразимо прекрасными, печальными глазами. Но тут его куда-то позвала сестра. Он ушел.
Этой же ночью он и умер.
Я проснулся от торопливых шагов в коридоре, от тихих голосов многих людей И почему-то сразу кольнуло в сердце: наверно, он. Выглянул из палаты в коридор точно: стоит в коридоре такой телевизор, возле него люди в белых халатах, смотрят в телевизор, некоторые входят в палату, выходят, опять смотрят в телевизор. А там, в синем, как кусочек неба, квадрате прыгает светлая точка Прыгает и оставляет за собой тусклый следок, который тут же и гаснет. А точечка-светлячок все прыгает, прыгает То высоко прыгнет, а то чуть вздрагивает, а то опять подскочит и следок за собой вытянет. Прыгала-прыгала эта точечка-светлячок и остановилась. Люди вошли в палату, где лежал теперь уж труп; телевизор выключили. Человека не стало. Всю ночь я лежал потом с пустой душой, хотел сосредоточиться на одной какой-то главной мысли, хотел не понять, нет, понять я и раньше пытался, не мог почувствовать хоть на миг, хоть кратко, хоть как тот следок тусклый, чуть-чуть бы хоть высветлилась в разуме ли, в душе ли: что же это такое было жил человек Этот и вовсе трудно жил. Значит, нужно, что ли, чтобы мы жили Или как Допустим, нужно, чтобы мы жили, то тогда зачем не отняли у нас этот проклятый дар вечно мучительно и бесплодно пытаться понять: «А зачем все» Вон уж научились видеть, как сердце останавливается А зачем все, зачем! И никуда с этим не докричишься, никто не услышит. Жить уж, не оглядываться, уходить и уходить вперед, сколько отмерено. Похоже, умирать-то не страшно.
© Василий Шукшин

Источник

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *